никто не сумеет увидеть тебя настоящим, масштаб твоих внутренних войн не дано оценить стоящим снаружи, пусть даже и рядом стоящим, и в ногу идущим, и в голос поющим. не быть тебе ими понятым так, как того бы хотелось. пожалуй, и к лучшему (что там, в твоей голове?) но все, что еще не успелось, не смелось, не спелось останется буквами в несочиненной главе – никто не прочтет, даже тот, кто нужнее, роднее их всех, никогда, никогда не распутает нить и не доберется к тебе лабиринтами дней и все это так больно, что… как бы тебе объяснить… представь: вот стоишь ты на выставке экспонатом, свидетелем древней жизни, что отцвела, кричишь: «я так много знаю всего, ребята!», но люди тебя не слышат из-под стекла. для них ты – красивая, странная вещь, не боле, предмет, что совсем бесполезен, хотя неплох. вся суть твоя силится мячиком волейбольным прорваться к ним через сетку, но снова – блок. представь, что ты – книга, но смысла в тебе ни грамма; страницы в недоумении теребя, читатель не знает, что текст этот – криптограмма, разгадки которой нет даже внутри тебя. представь: ты во сне слышишь музыку, да такую, что моцартский реквием силищей превзойдет. ты вскакиваешь с постели, бежишь к листку и… и вдруг вспоминаешь, что вовсе не знаешь нот. представь: ты на сцене. пытаешься вывернуть душу, но голос простужен, и даже не петь – говорить тебе тяжело, но поешь ты, а люди наружу толпою из зала выходят. курить. Вера Сухомлин