вот ты говоришь: когда тебе худо, я ни разу не приходил, не срывался к тебе, от водки дикий, не стопил в ночи водил, не напел тебе колыбельных про счастье и про кольцо только бессмысленные увечья, и раны блестят мясцом страшный, сжимающий стены вечер, заплаканное лицо не носил тебе апельсины, пока тебя мучил жар, не писал, когда уходил, что мне будет жутко жаль, и звонил другим, и хотел других, особо не хоронясь, отчего-то всегда выпадал мне козырь, и карты всё шли мне в масть не считал твои письма, не открывал их, читал их наискосок, знал, что мне до тебя так близко, спринт или марш-бросок, а вот ты до меня идёшь по пустыне, ползёшь, иссыхая в прах, но ничем это позже не выдашь, скажешь: «летела на всех парах» знала бы ты, какая пытка — весь этот балаган видела бы, как лютый скептик молится всем богам просит скрутить его в жгутик, выжать и просушить пусть оно уже как угодно будет, лишь бы вот так не жить лишь бы забыть, как вставляет крепко то, как глядишь, скуля то, как с восторгом детским, снова начнёшь с нуля, то, как стрелять в тебя — кайф без сносок господова мишень то, как иметь тебя — лучший способ дать пировать душе вот ты говоришь, что я просто монстр, калигула, пиночет, а потом, от счастья мурча тихонько, спишь на моём плече даже не зная, что мне иначе тоже не суждено уметь так надзиратель, свободный, вроде, всё же живёт в тюрьме. (с) ананасова