Корона Вас когда-нибудь короновали? Меня — да. Правда, корона была бумажная. И с того дня я больше никогда не смогу воспринимать это слово без дрожи. Когда я была пионеркой, летом меня отправляли в лагерь «Прометей». Там всё выглядело обычно: строевые линейки, песни у костра, эстафеты, бесконечные конкурсы. Весёлое, шумное место — я ездила туда два года подряд. На третий — уже не смогла. Потому что однажды ночью в лагере мы сделали то, чего не стоило делать. * * * После отбоя жизнь только начиналась. Мы шептались под одеялами, дурачились, играли в карты, вызывали Пиковую Даму — конечно, безуспешно. Но в ту ночь Наташка — самая бойкая среди нас — предложила другую игру. Сказала: «Хотите, я покажу вам “мёртвую царевну”?» Мы переглянулись. Никто из нас о такой не слышал. Наташка улыбнулась — уголком губ, не весело, а как-то странно: «Только делать надо всё как я скажу. И слова повторять обязательно». Мы послушались. Тогда нам казалось, что это просто игра. Подушки сложили на одну койку, словно делали жертвенник. Наташка объяснила: по правилам царевна должна лежать на столе, но и так сойдёт. В комнате горела свеча — пламя трепетало, отбрасывая на стены искривлённые тени. Царевной назначалась любая из нас. Ей мастерили бумажную корону, девочка ложилась на возвышение, руки складывала крестом. В изголовье стояла ведущая, по бокам — остальные, пальцами сложив «козу». Суть — поднять царевну, будто мёртвое тело, всего лишь кончиками пальцев. Мы смеялись. Первые разы казалось просто забавой. Но стоило начать хором тянуть слова, и в смехе проступала какая-то дрожь. — Умерла царевна. — Умерла царевна… Голоса девчонок тянулись, как из-под земли, и уже в тот момент я чувствовала — что-то не так. Тело лежащей взлетало невесомо, словно его подталкивали невидимые руки. Каждую ночь мы играли снова. Смех, визг, полушёпот — но за всем этим стояла тягостная тень. Я всё отказывалась быть царевной. Что-то внутри отталкивало, будто знало: этот ритуал не простая забава. Но к концу смены меня всё-таки уговорили. «Хватит трусить, попробуй сама. Это же весело!» Мне надели корону. Я легла на подушки, закрыла глаза. Пламя свечи билось где-то сбоку, лица девчонок исказились в рыжих отсветах. — Глаза закрой. Ты ведь мёртвая. Я подчинилась. И в ту же секунду по коже пробежал холод, будто я и правда умерла. Слова пошли: — Умерла царевна… — Умерла царевна… — Черти похоронили её на двенадцати пальцах… И когда хором прозвучало: «Аминь», что-то будто вышибло воздух из груди. Тело моё стало лёгким, как перо, и я ощутила — лечу. Не на полметра. Намного выше. В ушах зазвенело, и я попыталась закричать, но не смогла — рот был парализован. Я не могла даже открыть глаза. А вокруг стоял их детский смех… и ещё один. Чужой. Злобный, взрослый. Сначала я решила, что почудилось, но нет — хохот множился, будто в палате собрались десятки мужчин и женщин, которых я не видела. Они смеялись надо мной, над нашим жалким ритуалом, над тем, что мы сами открыли им дверь. Когда меня положили обратно, смех детей смолк. Тот другой — тоже. Девчонки хлопали меня по щекам, звали по имени, испугались. Я сделала вид, что всё в порядке, пробормотала шутку. Но внутри меня дрожало пустое эхо. Свою бумажную корону я забрала домой. Долго хранила её — как напоминание. Иногда мне казалось, что если выброшу — тот смех вернётся. С подругами я больше не встречалась. Не знаю, что с ними стало. Но я знаю: это не была просто игра. Мы дотронулись до чего-то, что не принадлежит нашему миру. Теперь, уже взрослая, я понимаю: есть ритуалы, где ребёнок думает, что играет, а на самом деле отдаёт — пусть малую, но настоящую часть себя. И кто-то принимает этот дар. И потому, если услышите, что ваши дети шепчут в темноте слова о мёртвой царевне, — остановите их. Пока не стало поздно. Потому что я до сих пор помню тот хохот. И когда в темноте дома где-то треснет доска или вспыхнет огонёк свечи — я всегда думаю, что он вернулся.